Центральной комиссии по устройству Октябрьских торжеств, 10–12 октября 1918
Письмо
Паспорт письма
Центральной комиссии по устройству Октябрьских торжеств, 10–12 октября 1918
Оригинальный текст
Центральной комиссии по устройству Октябрьских торжеств
Краткое изложение моей «Мистерии-буфф» и мотивов, требующих ее постановки в дни Октябрьских торжеств.
Предисловие.
Некая дама просила Льва Толстого объяснить ей, что, собственно, он хотел сказать своей «Войной и миром». «Для этого, – отвечал находчивый Толстой, – пришлось бы второй раз написать ее, и если некоторые излагают мои вещи вкратце, то поздравляю их, – они талантливее меня. Если бы я мог вместить в несколько строк то, о чем говорю томами, то я бы сделал это раньше».
Наше положение приблизительно одинаково. Выйти из него – способ один: прослушать всю вещь, но времени у вас нет, и я, исполняя ваше требование, товарищи, излагаю вкратце мою «Мистерию».
1 д. Вся вселенная залита потопом революций. К последней еще сухой точке, к полюсу, карабкаются семь пар запуганных чистых. И турецкий паша, и русский купец, и богдыхан, и поп, и проч и проч белые представители всех пяти частей света. А за ними, запуганными и ноющими, подымаются семь пар нечистых – пролетариев, у которых нечему тонуть в этой буре. Весело и спокойно слушают они косноязычное собрание чистых, в ужасе спорящих: что же это, наконец, светопреставление, что ли. И когда, нагоняя бегущих от бунта, и сквозь полюс начинает бить та же кровавая струя, чистые хватаются за последнюю соломинку: «Давайте, давайте построим ковчег!» Одни спасемся. Без этих издевающихся нечистых. Насмешливый голос плотника: «А ты умеешь пилить и строгать?» – сволакивает почтенных с облаков – и униженно просят «господа чистые» «товарищей нечистых» заняться стройкой. «Ехать так ехать», – холодно соглашается плотник.
2 д. Под плач чистых и смех нечистых грохнулась в волны земля. Нечистые, напевая, спускаются в трюм. Чего им бояться, еда – дело их рук. Распустив слюнки, слушают чистые веселые песни, и у голодных возникает план подложить нечистым свинью, выбрать им царя. «Затем, что царь издаст манифест – все кушанья мне, мол, должны быть отданы. Царь ест, и мы едим, его верноподданные». Номер прошел. Но когда чистые возвращаются к царю, которому сволакивали отобранную у нечистых еду, перед царем сияло пустое блюдо. Ночью разгорелся голод. Ночь мокра. И каждый чистый почувствовал, что он как будто немножко демократ. За самодержавием – демократическая республика. Но «раньше обжирал один рот, а теперь обжирают ротой. Республика-то оказалась тот же царь, да только сторотый». Под могучими кулаками нечистых задами к борту теснятся чистые и вот уже сверкают пятки сваливаемых в воду белых. С этого места веселое подтрунивание над нестрашными нам какими-то самодержавиями и республиками сменяются пафосом грозовой борьбы пролетариата. Реют по палубе железные слова: «Пусть нас бури бьют, пусть изжарит жара, голод пусть, посмотрим в глаза его. Будем пену одну морскую жрать, мы зато здесь всего хозяева». В бреде об Арарате, изнеможенные, сломленные голодом, – ведь республика и самодержавие съели последнее, – все начинают видеть сияющую гору. Тогда по волнам, как посуху, идет на ковчег не Христос, искушенный в таких занятиях, нет, а самый обыкновенный человек. Став на станки, верстаки и горны, он низвергает великую нагорную проповедь грядущего земного рая. Распаленные видениями рабочие, как за пророком, тянутся за ним. Но насмешлив голос человека. «Довольно на пророков пялить око, взорвите все, что чтили и чтут, и земля обетованная окажется под боком – вот тут». Человек исчез. И вот догадались сразу, – да ведь это была наша собственная, в человечьем образе явившаяся воля. Клятва найти землю обетованную озаряет море, и по мачтам и реям лезут они, грохочут песню восстания, ломятся сквозь небо, сквозь ад и рай, в радужные двери коммунизма. «Не надо пророков, мы все Назареи, на мачты! на мачты! за реи! за реи!»
3 д. I, II и III карт. Мимо райских жителей, завлекающих своим постным небом, мимо ада, в котором у рабочего хватает дерзновенной мощи поиздеваться над его кострами, такими ничтожными по сравнению с заревами сталелитных заводов, ломая все и вся, двигаемые своей несокрушимой волей, приходят к обетованной стране нечистые. Той же самой покинутой землей оказалась обетованная страна. «Кругла земля проклятая, ох, и кругла». Но напрасно неслись их проклятия земле, – омытая революциями и высушенная пеклами новых солнц, она предстала в таком ослепительном блеске, в каком может рисоваться жизнь только нам, ясно различающим за всеми ужасами дня иную великую жизнь. Апофеозом стройных псалмов, в котором хора́ми встали рабочие и недавние рабы рубля, невольные угнетатели: машины, хлеба и проч вещи, окончена эта картина. «С любовью прильните к земле все, дорога кому она. Славься труд, славься жизнь, славься и сияй наша трудовая коммуна!»
Мотивы и заключение.
Конечно, не этот сухой газетный скелет делает мою вещь необходимой. Она, я убежден, велика тем, что впервые в песнопение революционной мистерии переложила будни. Я не могу не согласиться с товарищем Луначарским, что это, может быть, единственная сейчас пьеса коммуниста. Я убежден, что вы, товарищи, дадите ей надлежащую театральную оболочку, освободив любое из больших помещений, а не загоните ее на задворки вашего внимания, предоставив пролетариату питаться гнилой трафаретщиной не ими и не для них созданного искусства, к сожалению, еще «блистающего» в театрах.
Пусть хоть день пролетарского праздника будет отпразднован пролетарской пьесой.
Владимир Маяковский.
